первый успех был весьма выгоден для мятежников, так как обеспечил их оружием и кораблями, в которых они испытывали недостаток, и произвел большой шум в Галлии и Германии, где Цивилис и его соратники прославлялись как мстители за общую свободу. Германцы, будучи ближе и более воинственными, наперебой предлагали ему свою помощь. Галлия была менее склонна к восстанию, и Цивилис приложил все усилия, чтобы заручиться ее поддержкой. Разгромленные им когорты состояли из галлов, как и их командиры. Он отпустил без выкупа взятых в плен офицеров, а солдатам предоставил выбор – остаться с ним или уйти, обещая тем, кто присоединится к его делу, всевозможные блага и почести на службе, а уходящих не отпускал без доли из добычи, отнятой у римлян.
Эти щедрости были приманкой, чтобы сделать более убедительными его речи, в которых он призывал их к восстанию. Он напоминал им о крайних бедствиях, которые они терпели столько лет, называя жалким рабством то, что римляне именовали миром. «Батавы, – говорил он, – хотя и освобождены от податей, взялись за оружие против тиранов вселенной, и при первой же стычке разбили и обратили в бегство римлян. Что же будет, если Галлия сбросит ярмо? Какие силы остались у Италии? Кровью провинций порабощены провинции». Он приводил в пример Германию, которая после поражения и гибели Вара вернула себе свободу, и это в то время, когда речь шла о борьбе с Августом, а не с Вителлием. Он отмечал, что природная храбрость галлов усиливалась еще и воинской выучкой, приобретенной в римских армиях. И, наполнив их сердца надеждой на успех, он подстегивал их любовью к свободе. «Пусть Сирия, – говорил он, – пусть Азия, пусть Восток, привыкшие повиноваться царям, терпят рабство. В Галлии еще много граждан, родившихся до введения податей [1]. Даже животные ревниво оберегают свободу, данную им природой. Неужели люди, полные доблести, откажутся от такого драгоценного блага? Воспользуйтесь благоприятным случаем, который вам даруют боги. Ваши тираны запутались в междоусобицах: у вас одно дело. Они изнурены потерями, а ваши силы целы. Пока они делятся между Вителлием и Веспасианом, вы можете освободиться от обоих».
Так Цивилис, обращаясь одновременно к Галлии и Германии, льстил народам этих обширных и могущественных стран идеей свободы, чтобы проложить себе путь к господству над ними.
Гордеоний Флакк, главнокомандующий римскими войсками в обеих Германиях, по причинам, которые я уже изложил, потворствовал первым выступлениям Цивилиса. Но когда он увидел, что лагерь взят, когорты уничтожены, а римляне изгнаны с Батавского острова, то понял, что дело принимает серьезный оборот, и приказал Муммию Луперку, командовавшему лагерем Ветера, где зимовали два легиона, выступить в поход и двинуться навстречу врагу. Муммий повиновался. К двум легионам, которые были у него под рукой и насчитывали не более пяти тысяч человек, он присоединил вспомогательные отряды, предоставленные убиями и треверами, а также батавский кавалерийский полк, который, хотя и был давно подкуплен мятежниками, все еще сохранял видимость верности, чтобы своей изменой нанести римлянам тем больший вред в самый разгар битвы. С этими войсками он двинулся против Цивилиса, который не заставил себя долго ждать.
Гордый батав явился, ведя перед собой знамена побежденных им когорт, как трофей, способный воодушевить своих воспоминанием о недавней славе и внушить ужас врагам. По германскому обычаю, он поместил за боевыми рядами свою мать, сестер, жен и детей офицеров и солдат, чтобы эти дорогие сердцу образы побуждали воинов к победе или удерживали их от бегства стыдом.
По данному сигналу все – и мужчины, и женщины – огласили воздух: одни боевыми песнями, другие дикими воплями. Римляне ответили лишь слабым криком, выдававшим их страх. Действительно, они увидели, что их левый фланг обнажен из-за измены батавской кавалерии, которая перешла на сторону врага и внезапно обрушилась на тех, кого еще мгновение назад считала союзниками.
Тем не менее легионы держались стойко и сохраняли строй. Но вспомогательные отряды – и убии, и треверы – позорно бежали, рассыпавшись по полю. Германцы бросились преследовать их, что дало легионам возможность отступить в свой лагерь.
Клавдий Лабеон, командир батавской кавалерии, доставлял Цивилису немало хлопот. Между ними существовала давняя вражда: каждый из них возглавлял в своей стране противоборствующие группировки. Цивилис опасался, что, если он казнит Лабеона, то навлечет на себя ненависть соплеменников, а если оставит его в живых, то получит вечного зачинщика смут и раздоров. Он избрал средний путь и отправил его во Фризию, за Рейн.
Вскоре к нему присоединилось мощное подкрепление – восемь батавских когорт, которые он, как я уже говорил, призывал на свою сторону. Они двигались в Италию по приказу Вителлия, когда их нагнал гонец от Цивилиса. Они тут же решили поддержать общее дело своего народа. Однако, поскольку их окружали римские войска, они не спешили открыто заявлять о своем мятеже и, чтобы найти предлог для разрыва с союзниками, стали нарочно провоцировать ссору, высокомерно требуя всеобщей награды, двойного жалованья и других льгот, обещанных им Вителлием. Флакк удовлетворил часть их требований, надеясь их успокоить, но добился лишь того, что они стали еще более неуступчивыми и упорнее настаивали на том, в чем, как они знали, им будет отказано. В конце концов, презрев его обещания и угрозы, они повернули в Нижнюю Германию, чтобы соединиться с Цивилисом.
Это был явный мятеж, за который им пришлось бы поплатиться, если бы Флакк воспользовался имевшимися у него средствами: в Бонне стоял лагерем легион под командованием Геренния Галла. Если бы Флакк пустился в погоню за батавскими когортами, они оказались бы между ним и Галлом и не смогли бы уйти. Но он вел себя жалко, что лишь укрепило подозрения тех, кто обвинял его в сговоре с мятежниками. Сначала он решил запереться в лагере, не доверяя верности вспомогательных войск и не надеясь на силу своих легионов, состоявших из новобранцев. Затем, собравшись с духом, он приказал идти по следам батавов и написал Галлу, чтобы тот преградил им путь. Наконец, вновь поддавшись своей природной робости, он в третий раз передумал и послал Галлу приказ отступить.
Между тем когорты приближались к Бонну и, желая скрыть свой мятеж до соединения с Цивилисом, отправили вперед посланца с поручением передать Гереннию Галлу, что они не намерены воевать с римлянами, за которых столько раз сражались; что, устав от долгой и бесплодной службы, они идут искать покоя на родине; что, если им не будут чинить препятствий, они пройдут, не совершая никаких враждебных действий, но если им окажут сопротивление, они с оружием в руках проложат себе дорогу.
Галл колебался в выборе решения: его солдаты подтолкнули его рискнуть сражением. Три тысячи легионеров, несколько наспех собранных когорт белгов, а также множество ополченцев и слуг – столь же безрассудных перед битвой, сколь трусливых в опасности – стремительно вырвались через все ворота лагеря и окружили батавов, уступавших им числом. Но те, бывалые воины, сомкнулись в плотные батальоны, выстроили ряды и встретили врага со всех сторон, вскоре опрокинув растянувшуюся вширь и лишенную глубины вражескую армию. Белги обратились в бегство; легион отступил и в беспорядке вернулся за свои укрепления. Именно там произошла наибольшая резня. Груды тел накапливались во рву, и гибли они не только от батавских мечей – многие задыхались, падая друг на друга, или сами себя пронзали собственным оружием.
Победители спокойно продолжили путь, пока находились на землях империи: они избегали Кёльна, а боннский инцидент оправдывали как вынужденный, вызванный несправедливостью римлян, отказавших им в проходе.
Так они добрались до Цивилиса. Видя свои силы столь значительно возросшими, он, однако, не возгордился, как варвар, и не предался безрассудной дерзости. Он знал мощь Рима и, понимая, что пока не может с ним тягаться, упорствовал в своей тактике скрытности, заставив все подчиненные ему войска принести присягу верности Веспасиану. Он даже попытался склонить к тому же две легионные когорты, запершиеся в лагере Ветера
